- Эй, новенький! Подойди сюда! – Антон, белобрысый высокий паренек моего возраста, окликнул меня так резко и неожиданно, что я непроизвольно вздрогнул.
Новеньким меня называют неспроста, хоть и звать Юрой. Я пришел, точнее сказать, убежал со станции Лиговский проспект и теперь живу на Достоевской. Причиной тому послужила скоропостижная кончина моей мамы. Я остался абсолютно один. На моей родной станции никто не хотел принять у себя бедного сиротку, и я решил попытать счастья на соседней. И мне более-менее повезло. Одна добрая женщина, Татьяна Алексеевна, «усыновила» меня. Это было хорошо. А вот отношения между здешними детьми у меня не заладились. Это было плохо. Они вечно норовили меня как-нибудь обозвать, обокрасть, иной раз ударить. Отчего-то я был для них изгоем, нежданным и нежеланным гостем.
- Новенький, у тебя уши отсохли? Ты меня слышишь вообще? – продолжал надрываться Антон.
Я не стал поворачивать голову. Такая стратегия много раз спасала меня в подобных ситуациях. Антон покричит, покричит и уйдет. Ни к чему создавать ему условия, в которых у него появится возможность развязать себе руки. Поэтому я, стараясь отрешиться от внешнего мира и уйдя в себя, спокойной собирал конструктор – это было единственное занятие, которое доставляло мне удовольствие.
- Ну все, Юрец, тебе трындец!
Надо же, Антон назвал меня по имени! Понимаю, что сделал он это лишь для того, чтобы похвастать перед своими дружками своими «выдающимися» поэтическими способностями.
Я не ошибся. Антон действительно пришел вместе со своими дружками – после прочтения двустишья послышался дружный гогот четырех человек. Они находили умение своего лидера рифмовать слова смешным. Дебилы. Тупые дебилы. Иначе и не назовешь. Вот только вслух я этого, разумеется, не стал говорить.
На мое плечо легла чья-то рука, но я по-прежнему не поворачивал головы. Пытаясь сохранить спокойствие, я скреплял маленькие фишки, собирая грузовую машинку. Но интуиция мне подсказывала, что на сей раз просто так в покое меня не оставят.
- Я в последний раз спрашиваю: ты оглох?
- Что тебе нужно? – как можно более спокойно спросил я.
- Ага… значит слышишь! И говорить можешь, не разучился еще! Молодец! – Антон потрепал меня по щеке. Я оставил это без внимания. Если я отвечу, то мне действительно, как сказал Антон, будет трындец.
Самое интересное, что в одиночку он вряд ли стал бы меня задирать. Все-таки Антон умел соотносить силы и понимал: в схватке один на один он мог и не выйти победителем. Зато когда он ходит со своими дружками, у него есть значительное преимущество. И Антон пользуется этим.
- Встань! – приказал он.
Именно приказал. Его командный тон не оставлял в этом сомнений.
Ну что ж. Я встал. Мне было противно исполнять его прихоти, но пока что все держится в рамках. Ничего сверх меры еще не было.
- Повернись!
Ладно. Повернулся. Плюнуть бы сейчас в твою ухмыляющуюся рожу! А заодно и твоих дружков «послюнить», но нельзя – тогда костей моих не соберут. Этой шпане только дай повод – сразу с кулаками полезут. Они и сейчас пытались меня разозлить – задирают, чтобы я вспылил. А потом скажут, что он, мол, первый полез, мы не виноваты. И в принципе окажутся правы. Поэтому я изо всех сил старался держать себя в руках.
- А теперь становись на колени и лижи мне правый ботинок. Ты знаешь, где находится право? Я тебе подскажу, - Антон, с лица которого все никак не сходила кривая ухмылка, несколько раз постучал правой ступней о пол.
Ну, это уже слишком! Он в конец оборзел, как я посмотрю.
- Чего ждешь-то, новенький? На колени и за работу!
- Нет! – коротко и отчетливо сказал.
- Погоди, погоди… Мне сейчас не послышалось? Ты сказал «нет»?
- Все правильно, со слухом и у тебя в порядке. А теперь будь добр, забери свою шпану, и оставь меня в покое.
Антон, видимо, не ожидал такого поворота событий и теперь то открывал, то закрывал рот, желая что-то сказать, но не находил подходящих слов. Так и не придумав ничего дельного, он ловким движением выхватил из кармана своей поношенной куртки перочинный нож и помахал им перед моим лицом.
- А что ты скажешь на это? Знаешь, давно хотел применить его на ком-нибудь, да все не было подходящей кандидатуры. Может, хочешь вызваться добровольцем, а? У тебя два варианта – либо ты все-таки сделаешь то, что я тебе сказал, либо придется нарисовать на твоем теле пару узорчиков. Выбирай, да не тяни. У меня терпение не резиновое.
Думал я не долго. В голове яркой вспышкой возникла идея, и я поспешил ее реализовать.
- Я выбираю третий вариант.
И, не успел Антон осмыслить сказанное мной, как я резко ударил его по запястью. Пальцы разжались, и нож выскользнул у него из руки. Прежде чем он упал на пол, я успел подхватить его и, крепко сжав в ладони, всадил лезвие в голень Антона по самую рукоять. Он завыл от боли, его нога подкосилась. Теперь он стоял на одном колене.
- А как тебе такой расклад? – с видом победителя, коим и являлся сейчас, спросил я. – Нравится? Давай, не стесняйся, наклонись и лижи мне правый ботинок! Знаешь, где право? Это где лево, но наоборот.
Антон сверлил меня снизу-вверх злобным взглядом, а его банда стояла в растерянности: их лидер оказался повержен и они не знали, что делать. Никаких распоряжений не поступало, а думать сами они, видимо, не могли.
- Ты хоть понимаешь, что когда все узнают об этом, тебя выгонят со станции? – сквозь плотно сжатые зубы спросил Антон.
- Понимаю. Но вы же никому ничего не расскажете, так ведь?
Четыре пары глаз вопросительно уставились на меня.
- Мы поступим так: приходим на станцию и говорим, что ты игрался со своим ножом и вдруг – о, несчастье, - поскользнулся и упал. Все просто.
- Никто этому не поверит.
- А вы настаивайте, все разом. Я же в свою очередь подтвержу, что пока я сидел тут в переходе один, мимо проскочили вы, неся своего раненого товарища. И учти, Антон, - я наклонился к его уху и прошептал так тихо, чтобы услышать меня мог только он, - если вы все-таки расскажете правду, и меня выгонят, поверь, я найду способ пробраться на станцию. И тогда одной ногой дело не ограничится. Ты меня понял?
Антон энергично закивал. Испугался, перетрусил. Теперь ты уже не такой смельчак, каким был минутами ранее.
- И дружкам своим про это скажи. Тебе они больше поверят.
Антон снова кивнул.
- Молодец, - я потрепал его по щеке. – Ну, пойдемте!

Три дня спустя
Покой. Как мне его здесь не хватало…
Наконец-то я мог нормально заниматься своим конструктором и ни одна живая душа мне не мешала. Целых три дня ни Антон, ни кто-либо из его дружков не попадали в поле моего зрения. Боялись, наверное. Но так даже лучше. Я предпочту одиночество, чем нахождение в их компании. Даже никто не разговаривал со мной, ну кроме разве что Татьяны Алексеевны. Но мне это даже нравилось. Впервые за долгое время побыть наедине с собой было для меня счастьем.
В воскресенье, судя по самодельному календарю, Татьяна Алексеевна (несмотря на многочисленные уговоры, я все никак не называл ее мамой – не привык, видимо, еще) отправила меня на Спасскую – купить на базаре немного свиного мяса и мешочек сушеных грибов. Вообще грибы я не любил. Они были такие скользкие, противные, невкусные.… Но Татьяна Алексеевна делала из них превосходный суп, так что в этом блюде грибы мне казались даже аппетитными.
В тоннеле от Достоевской до Спасской я ходил очень часто и при том, что абсолютно не боялся темноты, чувствовал себя там достаточно комфортно. Так что фонарик на лоб, горсть патронов в карман – и все готово для похода за покупками.
Половину пути я прошел быстро и без осложнений. Хотя в принципе их и не должно было быть. Этот туннель спокойный, мутантов здесь отродясь не было. И бояться мне некого, разве что Антона и его банду. Но шансов встретить их здесь мало. Они обычно за пределы станции редко выходят.
Началась вторая половина пути – об этом мне «сообщила» белая пометка на тюбинге. Я насвистывал какую-то веселенькую мелодию. Как-то раз услышал, как ее играл на гитаре Женька Огнев и теперь упорно не желает выходить из головы уже очень долго.
И вдруг до моего слуха донесся протяжный и громкий крик. Он доносился откуда-то неподалеку и, как мне показалось, с соседних путей. Поначалу я не придал этому значения, решив, что мне это показалось, но крик повторился снова. А затем еще раз. По спине волной пробежались мурашки. Кто это кричит? Судя по звуку, кричал не взрослый. Я стоял, не решаясь сдвинуться, до тех пор, пока крик не повторился еще раз. Тогда я сорвался с места и побежал. Через пятнадцать метров я свернул налево и вскоре оказался на соседнем пути.
И снова этот крик, и снова меня пробрала дрожь. Что же происходит, кто издает эти страшные звуки? Здравый смысл говорил мне не ходить туда, но осознание того, что возможно кто-то нуждается в помощи, заставило меня продолжить бег.
Вскоре я увидел его. Да неужели? На рельсах, обхватив правой рукой окровавленное запястье левой, лежал Антон. Я очень удивился его присутствию здесь, но не стал рассуждать на эту тему. Самый главный вопрос – что с ним случилось?
- Эй, кто здесь? Помогите!
Он что, не видит, что это я? Однако до меня тут же дошло, из-за сильного света моего налобного фонарика, бьющего в лицо Антону, разглядеть мое лицо он не мог.
- Это я. Что здесь с тобой стряслось?
- Юра, ты? На меня напала крыса. Мои ребята… они бросили меня здесь одного. На них тоже напали, но они убежали… а я не могу – нога! – Антон поднял вверх левую руку – теперь я понял, почему она была окровавлена. – Смотри, чертова крыса откусила мне мизинец. И сейчас эта тварь где-то жрет его… Чтоб она подавилась! Слышишь, скотина, ЧТОБ ТЫ ПОДАВИЛАСЬ!!
- Пойдем, тебя надо отвести на станцию. Я помогу тебе.
Не знаю, что заставило меня это сказать. Если бы мне хотя бы час назад сказали, что я буду помогать Антону, я бы от души посмеялся этому заявлению. Но сейчас… Хоть он и был, без сомнения, порядочной сволочью, все же сейчас он вызывал скорее жалость. И ему действительно надо было на станцию, чтобы там медики занялись им. Кто знает, что повлечет за собой такая рана.
- Ты… поможешь мне? – Антон не поверил своим ушам.
- Да, я же сказал. Сам ты если и дойдешь, то только на следующий день.
Я не без усилий оторвал от рукава кусок ткани и перевязал ему палец – читал когда-то, что это нужно сделать, чтобы остановить ток крови. После этого поднял его и положил его руку себе через плечо. Он оперся на меня, и теперь идти ему стало намного легче.
- Молись, чтобы нам по пути не встретились еще крысы, - сказал я.
Всю дорогу Антон тяжело сопел и кряхтел, правда, при этом ни слова недовольства не высказывал. И то хорошо.
Идя в такой близости со своим заклятым врагом, я испытывал смешанные чувства. Зачем я это делаю? Ведь если бы я попал в такую же ситуацию, Антон, вне всяких сомнений, бросил бы меня на произвол судьбы. Но этим я и отличаюсь от него – у меня есть сердце.
Придя на станцию и отдав Антона на попечительство взрослым, а сам снова отправился на Спасскую – ужинать-то нам с Татьяной Алексеевной нужно.

Неделю спустя
Уже целых семь суток ко мне никто не приставал, ничего не требовали. Как же хорошо!
Вот я снова сижу в переходе между Достоевской и Владимирской и собираю свой конструктор. На сей раз я хочу построить подъемный кран – я видел как-то раз его на картинке и теперь пытаюсь воссоздать его. Кому-то может показаться странным, что тринадцатилетний мальчик до сих пор играет в конструктор. Для меня же в этом нет ничего необычного. На мой взгляд, это не просто какая-нибудь бессмысленная игрушка, она помогает развиваться, причем всесторонне.
Когда кран был уже почти готов, я услышал, как меня окликнули.
- Юра!
Знакомый голос. Неужели сейчас опять возьмется за старое?
- Да-да, - я повернулся к Антону и смерил его презрительным взглядом. Впрочем, мне тут же пришлось сменить гнев на милость, потому что вид у него был жалким. Он опирался на кривую палку, как на трость – разумеется, нога еще не зажила так, чтобы ей можно было безболезненно наступать. И перемотанный бинтом обрубок мизинца… К тому же ни капли враждебности в Антоне я не разглядел.
Он, прихрамывая, медленно подошел ко мне. Я непроизвольно напрягся – вряд ли он мне что-нибудь сделает, но лучше быть начеку.
- Юра, извини меня, пожалуйста, за то, что я и… э-э-э… они издевались над тобой. Нам очень стыдно. Мне в особенности. Ты хороший человек. Ты спас меня, хотя мог этого не делать…
Было видно, что слова эти давались ему с трудом, но по тому, как он это говорил, я определил, что он говорит от чистого сердца, от души, а не кто-то другой надоумил его извиняться.
- Я прощаю тебя. И ты меня извини за это, - я указал на его ногу. – Однако знай, ты сам виноват.
- Я понимаю, - тяжело вздохнул Антон.
- Вот скажи, неужели для того, чтобы ты это понял, нужно было тебя калечить?
- Получается, что так, - Антон пожал плечами и натянуто улыбнулся.
- Гром не грянет – крестьянин не перекрестится? – спросил я, припомнив поговорку, которую с раннего детства говорила мне мама.
- Что-то вроде того.
- Ну, значит, мир?
- Мир.
И мы пожали друг другу руки.
С тех пор моя жизнь на станции наладилась.